Главная Самиздат Йоканьга - стр. 11

Йоканьга - стр. 11
          Автор: Корабовский Ю.    28.12.2010 20:33          

 


     Осень наступала постепенно, точно также постепенно вечерами становилось темно, и хотя было еще не поздно, но в домах зажигали свет, задергивали на окнах занавески и начиналась внутренняя домашняя жизнь. Теплыми осенними вечерами нас долго нельзя было загнать в дом, большими ватагами затевались какие-либо игры и ребятня носилась между домами, то играя в салки (10 палочек), то в лапту, то в вояшки. Для этой игры у каждого был целый арсенал самодельного оружия, сабли, пистолеты различных конструкций, автоматы и даже пулеметы. Сколько шрамов на руках до сих пор остаются видимыми, как травмы, полученные при изготовлении этих игрушек. Единственная заводская игрушка, которая мне сейчас припоминается, это – заводной цыпленок. Закручиваешь ключиком пружину, отпускаешь и он скачет по столу. 
     В темные вечера одним из развлечений была игра с картошкой, привязанной к чьему-либо окну. Небольшая картофелина привязывалась на маленькой нитке и крепилась к окну. Другая длинная нитка гвоздиком крепилась к картошине. Находилось укрытие на расстоянии, напротив окна и из него легонько подергивалась нитка. Картофелина стукала по стеклу, что заставляло хозяев выглядывать и смотреть, кто там стучится. Никого не увидев, занавеска задергивалась, но стук повторялся вновь и вновь, пока кто-то из хозяев не выскакивал и с руганью срывал наше приспособление. Конечно, в темноте нельзя было увидеть, кто разбегается в разные стороны из-за ближайшей поленницы или кучи бревен. 
     Заскочишь домой, чтобы отрезать ломоть белого хлеба, посыпать его сахаром, и пока мать не загнала домой выскользнуть опять на улицу. Вкус этого белого хлеба кажется помнится до сих пор – почему-то долго мягкий, душистый, пористый. Все походы из дому в тундру, на рыбалку, всегда сопровождались куском хлеба в кармане, больше то чего можно было взять. Летом, конечно можно было забежать на причалы, подцепить, если рядом нет сторожа, какую-нибудь соленую рыбинку из чана, и это еда на весь день. Свобода и постоянный детский интерес к чему-то еще не познанному и не совершенному, гнал из дому и возвращались туда мы только совсем оголодав, либо темнота загоняла. 
     Друзья в это время как-то менялись периодически. Уехал Ленька Павлов, потом одно время приятелем был Плюснин, как звать даже сейчас не вспомню и где они жили? Но помню, что с ним мы все лето строили какую-то «избушку» около первого нашего дома. Для строительства были собраны все подсобные материалы, доски, фанера, старые кровати и т.д. Туда, как водится было стащено все наше секретное богатство и мы частенько сидели там и строили какие-то планы. Потом я его не помню, наверное уехали. 
     Какое-то время мы общались с Сережкой Старцевым. Отец его был мотористом, сильно попивал, семья была большая, жили бедно. Одно лето часто общались с Шуркой Чуркиным, кажется он был старше меня немного. Да и со всеми у меня были дружеские отношения, я не помню, чтобы в это время были у нас какие-то конфликты с окружающей ребятней. 
     Точно не помню, но наверное в 1958 году мама возила нас к бабушке в Поной. Это была моя единственная встреча с бабушкой. Как-то уже из Гремихи мама ездили с Борисом и Ниной, но я остался дома, почему не помню, но мне очень не хотелось ехать. И поездка эта оказалась очень трудной - попали в шторм, высадиться в Поное не смогли (а высадка там идет в открытом море, с парохода на подошедшую дорку), их провезли до Архангельска и высадили в Поное только на обратном пути. 
     Второй раз я выехал из Иоканьги, в пионерский лагерь, было это в 1959 году. И живым отца я больше уже не видел. Умер он 10 июля. Открылась язва желудка. Он уже лежал дома, но привезли рыбу, надо было ее принимать, а был выходной день. Пошел на причал и там упал. Срочно его увезли в Гремиху, привезли в военный госпиталь, он был прямо в поселке. Но дежурный хирург отказался его принимать, как гражданское лицо и отца повезли в больничный городок. Там хирурга не оказалось, был выходной день. Искали, но так и не нашли. А тут еще, когда отец попросил пить, сиделка дала ему горячего чаю. Когда отца привезли опять в военный госпиталь, спасти его уже не смогли. Мама показывала мне в Гремихе этого военного хирурга, который не принял отца сразу. Это был высокий мужчина с рыжей бородой. В это же лето он из Гремихи уехал. 
     Пионерский лагерь был где-то под Мурманском. Лето было теплое, наверное даже жаркое. Как меня провожали, я уже не помню. Сначала я добрался до Териберки. У меня такое впечатление, что на каком-то рыболовном судне. Но может и ошибаюсь. В Териберке я прожил несколько дней, толи там собирали группу таких же ребят, толи в ожидании попутного парохода. Жил я у каких-то людей, и помню, что гулял по поселку и бывал на причале. До сих пор осталось в памяти какой-то мой поход на причал. Было солнечно. Через пролом в деревянном настиле солнце падало на воду и просвечивало ее аж до дна. Вода была такая чистая, что было видно как под причалом в солнечных лучах плавают большие рыбы и было их очень много. 
     Пионерский лагерь помню только в общих чертах, так как, наверное, пробыл там не очень долго. Видно в лагерь пришло известие о смерти отца и меня отправили домой до срока, но о причине ничего не сказали. От лагеря осталось только две общих фотографии. Воспоминания обрывочные – ловля колюшек в прилегающем море, за что получили с ребятами наказание в виде чистки картошки, маленький рыжий мальчишка, с которым мы жили в одной комнате, заядлый футболист, построение общее лагерное у макета какого-то корабля, со штурвалами и поднятием флага. Когда темнело, начинались танцы для старших лагерников и вожатых. Чаще всего звучала песня про мотылька, который толи пытался лететь на свет горящей лампы и обжигал свои крылышки, мелодию помню и сейчас, а вот слов нет. 
     Как я добирался до дома и с кем, точно не помню. Помню, как уже на пароходе в Гремиху мне сказали, что умер отец. Кажется это был Калашников, из Иоканьги. Но я не принял эту информацию серьезно, уверяя, что из дому мне было недавно письмо. Не верил в это я до тех пор, пока выйдя с парохода и никого не встретив, я толи был на причале, откуда дорка уходила в Иоканьгу или только шел туда, и где-то на улице меня встретила мама, которой кто-то из знакомых сказал, что я приехал. Она была какая-то постаревшая, и со слезами сказала, что папа умер. Потом мы пришли куда-то в дом, кажется на Горячих ручьях, к кому-то из татар. Толи Гайнутдиновы, толи Шамсутдиновы – не помню. Там были и Борис и Нина. Там, наверное, только я и разревелся, поняв, что все это правда. Но, не присутствовав на похоронах отца, я еще долго не мог принять это, как действительность.

     Так закончилось беззаботное детство. В Иоканьге я больше не был ни разу.

 

Юрий Корабовский

 




 
«Подумай, может это интересно и твоим друзьям тоже? Поделись, не жадничай...»
cs-nsk

Только зарегистрированные пользователи могут добавить свой комментарий.